Джонатан Свифт
Джонатан Свифт
1667−1745

Путешествия Гулливера

1727
Краткое содержание романа
Читается за 15–20 мин
Оригинал — за 9−10 ч

Путе­ше­ствия в неко­торые отда­лённые страны света Лемюэля Гулли­вера, сначала хирурга, а потом капи­тана нескольких кораблей

«Путе­ше­ствия Гулли­вера» — произ­ве­дение, напи­санное на стыке жанров: это и увле­ка­тельное, чисто романное повест­во­вание, роман-путе­ше­ствие (отнюдь, впрочем, не «сенти­мен­тальное», которое в 1768 г. опишет Лоренс Стерн); это роман-памфлет и одновре­менно роман, носящий отчёт­ливые черты анти­утопии — жанра, который мы привыкли пола­гать принад­ле­жащим исклю­чи­тельно лите­ра­туре XX столетия; это роман со столь же отчёт­ливо выра­жен­ными элемен­тами фанта­стики, и буйство свиф­тов­ского вооб­ра­жения воис­тину не знает пределов. Будучи романом-анти­уто­пией, это и роман в полном смысле утопи­че­ский тоже, в особен­ности его последняя часть. И наконец, несо­мненно, следует обра­тить внимание на самое главное — это роман проро­че­ский, ибо, читая и пере­чи­тывая его сегодня, прекрасно отдавая себе отчёт в несо­мненной конкрет­ности адре­сатов свиф­тов­ской беспо­щадной, едкой, убий­ственной сатиры, об этой конкре­тике заду­мы­ва­ешься в последнюю очередь. Потому что все то, с чем стал­ки­ва­ется в процессе своих стран­ствий его герой, его свое­об­разный Одиссей, все прояв­ления чело­ве­че­ских, скажем так, стран­но­стей — тех, что вырас­тают в «стран­ности», носящие характер и нацио­нальный, и надна­цио­нальный тоже, характер глобальный, — все это не только не умерло вместе с теми, против кого Свифт адре­совал свой памфлет, не ушло в небытие, но, увы, пора­жает своей акту­аль­но­стью. А стало быть — пора­зи­тельным проро­че­ским даром автора, его умением уловить и воссо­здать то, что принад­лежит чело­ве­че­ской природе, а потому носит характер, так сказать, непре­хо­дящий.

В книге Свифта четыре части: его герой совер­шает четыре путе­ше­ствия, общая длитель­ность которых во времени состав­ляет шест­на­дцать лет и семь месяцев. Выезжая, точнее, отплывая, всякий раз из вполне конкрет­ного, реально суще­ству­ю­щего на любой карте порто­вого города, он неожи­данно попа­дает в какие-то дико­винные страны, знако­мясь с теми нравами, образом жизни, житей­ским укладом, зако­нами и тради­циями, что в ходу там, и расска­зывая о своей стране, об Англии. И первой такой «оста­новкой» оказы­ва­ется для свиф­тов­ского героя страна Лили­путия. Но сначала — два слова о самом герое. В Гулли­вере слились воедино и неко­торые черты его созда­теля, его мысли, его пред­став­ления, некий «авто­портрет», однако мудрость свиф­тов­ского героя (или, точнее, его здра­во­мыслие в том фанта­сти­чески абсурдном мире, что описы­вает он всякий раз с непод­ра­жаемо серьёзно-невоз­му­тимой миной) соче­та­ется с «просто­ду­шием» воль­те­ров­ского Гурона. Именно это просто­душие, эта странная наив­ность и позво­ляет Гулли­веру столь обострённо (то есть столь пытливо, столь точно) схва­ты­вать всякий раз, оказы­ваясь в дикой и чужой стране, самое главное. В то же время и неко­торая отстра­нён­ность всегда ощуща­ется в самой инто­нации его повест­во­вания, спокойная, неспешная, несу­етная иронич­ность. Словно он не о собственных «хожде­ниях по мукам» расска­зы­вает, а взирает на все проис­хо­дящее как бы с временной дистанции, причём доста­точно немалой. Одним словом, иной раз возни­кает такое чувство, будто это наш совре­менник, некий неве­домый нам гени­альный писа­тель ведёт свой рассказ. Смеясь над нами, над собой, над чело­ве­че­ской природой и чело­ве­че­скими нравами, каковые видятся ему неиз­мен­ными. Свифт ещё и потому явля­ется совре­менным писа­телем, что напи­санный им роман кажется принад­ле­жащим к лите­ра­туре, которую именно в XX столетии, причём во второй его поло­вине, назвали «лите­ра­турой абсурда», а на самом деле её истинные корни, её начало — вот здесь, у Свифта, и подчас в этом смысле писа­тель, живший два с поло­виной века тому назад, может дать сто очков вперёд совре­менным клас­сикам — именно как писа­тель, изощ­рённо владе­ющий всеми приё­мами абсур­дист­ского письма.

Итак, первой «оста­новкой» оказы­ва­ется для свиф­тов­ского героя страна Лили­путия, где живут очень маленькие люди. Уже в этой, первой части романа, равно как и во всех после­ду­ющих, пора­жает умение автора пере­дать, с психо­ло­ги­че­ской точки зрения абсо­лютно точно и досто­верно, ощущение чело­века, нахо­дя­ще­гося среди людей (или существ), не похожих на него, пере­дать его ощущение одино­че­ства, забро­шен­ности и внут­ренней несво­боды, скован­ность именно тем, что вокруг — все другие и все другое.

В том подробном, неспешном тоне, с каким Гулливер повест­вует обо всех неле­по­стях, несу­раз­но­стях, с какими он стал­ки­ва­ется, попав в страну Лили­путию, сказы­ва­ется удиви­тельный, изыс­канно-пота­ённый юмор.

Пона­чалу эти странные, неве­ро­ятно маленькие по размеру люди (соот­вет­ственно столь же мини­а­тюрно и все, что их окру­жает) встре­чают Чело­века Гору (так назы­вают они Гулли­вера) доста­точно привет­ливо: ему предо­став­ляют жилье, прини­ма­ются специ­альные законы, которые как-то упоря­до­чи­вают его общение с мест­ными жите­лями, с тем чтобы оно проте­кало равно гармо­нично и безопасно для обеих сторон, обес­пе­чи­вают его пита­нием, что непросто, ибо рацион незва­ного гостя в срав­нении с их собственным гран­ди­озен (он равен рациону 1728 лили­путов!). С ним привет­ливо бесе­дует сам импе­ратор, после оказанной Гулли­вером ему и всему его госу­дар­ству помощи (тот пешком выходит в пролив, отде­ля­ющий Лили­путию от сосед­него и враж­деб­ного госу­дар­ства Блефуску, и приво­ла­ки­вает на верёвке весь блефус­кан­ский флот), ему жалуют титул нардака, самый высокий титул в госу­дар­стве. Гулли­вера знакомят с обычаями страны: чего, к примеру, стоят упраж­нения канатных плясунов, служащие способом полу­чить осво­бо­див­шуюся долж­ность при дворе (уж не отсюда ли поза­им­ствовал изоб­ре­та­тель­нейший Том Стоп­пард идею своей пьесы «Прыгуны», или, иначе, «Акро­баты»?). Описание «цере­мо­ни­аль­ного марша»... между ног Гулли­вера (ещё одно «развле­чение»), обряд присяги, которую он приносит на верность госу­дар­ству Лили­путия; её текст, в котором особое внимание обра­щает на себя первая часть, где пере­чис­ля­ются титулы «могу­ще­ствен­ней­шего импе­ра­тора, отрады и ужаса вселенной», — все это непод­ра­жаемо! Особенно если учесть несо­раз­мер­ность этого лили­пута — и всех тех эпитетов, которые сопро­вож­дают его имя. Далее Гулли­вера посвя­щают в поли­ти­че­скую систему страны: оказы­ва­ется, в Лили­путии суще­ствуют две «враж­ду­ющие партии, известные под назва­нием Тремек­сенов и Слемек­сенов», отли­ча­ю­щиеся друг от друга лишь тем, что сторон­ники одной явля­ются привер­жен­цами... низких каблуков, а другой — высоких, причём между ними проис­ходят на этой, несо­мненно весьма значимой, почве «жесто­чайшие раздоры»: «утвер­ждают, что высокие каблуки всего более согла­су­ются с... древним государ­ственным укладом» Лили­путии, однако импе­ратор «поста­новил, чтобы в прави­тель­ственных учре­жде­ниях... употреб­ля­лись только низкие каблуки...». Ну чем не реформы Петра Вели­кого, споры отно­си­тельно воздей­ствия которых на даль­нейший «русский путь» не стихают и по сей день! Ещё более суще­ственные обсто­я­тель­ства вызвали к жизни «ожесто­чен­нейшую войну», которую ведут между собой «две великие империи» — Лили­путия и Блефуску: с какой стороны разби­вать яйца — с тупого конца или же совсем наоборот, с острого. Ну, разу­ме­ется, Свифт ведёт речь о совре­менной ему Англии, разде­лённой на сторон­ников тори и вигов — но их проти­во­сто­яние кануло в Лету, став принад­леж­но­стью истории, а вот заме­ча­тельная алле­гория-иноска­зание, приду­манная Свифтом, жива. Ибо дело не в вигах и тори: как бы ни назы­ва­лись конкретные партии в конкретной стране в конкретную исто­ри­че­скую эпоху — свиф­тов­ская алле­гория оказы­ва­ется «на все времена». И дело не в аллю­зиях — писа­телем угадан принцип, на котором от века все стро­и­лось, стро­ится и стро­иться будет.

Хотя, впрочем, свиф­тов­ские алле­гории конечно же отно­си­лись к той стране и той эпохе, в какие он жил и поли­ти­че­скую изнанку которых имел возмож­ность познать на собственном опыте «из первых рук». И потому за Лили­пу­тией и Блефуску, которую импе­ратор Лили­путии после совер­шен­ного Гулли­вером увода кораблей блефус­канцев «задумал... обра­тить в собственную провинцию и управ­лять ею через своего намест­ника», без боль­шого труда прочи­ты­ва­ются отно­шения Англии и Ирландии, также отнюдь не отошедшие в область преданий, по сей день мучи­тельные и губи­тельные для обеих стран.

Надо сказать, что не только описанные Свифтом ситу­ации, чело­ве­че­ские слабости и государ­ственные устои пора­жают своим сего­дняшним звуча­нием, но даже и многие чисто тексту­альные пассажи. Цити­ро­вать их можно беско­нечно. Ну, к примеру: «Язык блефус­канцев настолько же отли­ча­ется от языка лили­путов, насколько разнятся между собою языки двух евро­пей­ских народов. При этом каждая из наций гордится древ­но­стью, красотой и выра­зи­тель­но­стью своего языка. И наш импе­ратор, поль­зуясь преиму­ще­ствами своего поло­жения, создан­ного захватом непри­я­тель­ского флота, обязал посоль­ство [блефус­канцев] пред­ста­вить вери­тельные грамоты и вести пере­го­воры на лили­пут­ском языке». Ассо­ци­ации — Свифтом явно неза­пла­ни­ро­ванные (впрочем, как знать?) — возни­кают сами собой...

Хотя там, где Гулливер пере­ходит к изло­жению основ зако­но­да­тель­ства Лили­путии, мы слышим уже голос Свифта — утописта и идеа­листа; эти лили­пут­ские законы, ставящие нрав­ствен­ность превыше умственных досто­инств; законы, пола­га­ющие доно­си­тель­ство и мошен­ни­че­ство преступ­ле­ниями много более тяжё­лыми, нежели воров­ство, и многие иные явно милы автору романа. Равно как и закон, пола­га­ющий небла­го­дар­ность уголовным преступ­ле­нием; в этом последнем особенно сказа­лись утопичные мечтания Свифта, хорошо знав­шего цену небла­го­дар­ности — и в личном, и в государ­ственном масштабе.

Однако не все совет­ники импе­ра­тора разде­ляют его восторги отно­си­тельно Чело­века Горы, многим возвы­шение (в смысле пере­носном и буквальном) совсем не по нраву. Обви­ни­тельный акт, который эти люди орга­ни­зуют, обра­щает все оказанные Гулли­вером благо­де­яния в преступ­ления. «Враги» требуют смерти, причём способы пред­ла­га­ются один страшнее другого. И лишь главный секре­тарь по тайным делам Рель­д­ре­сель, известный как «истинный друг» Гулли­вера, оказы­ва­ется истинно гуманным: его пред­ло­жение сводится к тому, что доста­точно Гулли­веру выко­лоть оба глаза; «такая мера, удовле­творив в неко­торой степени право­судие, в то же время приведёт в восхи­щение весь мир, который будет привет­ство­вать столько же кротость монарха, сколько благо­род­ство и вели­ко­душие лиц, имеющих честь быть его совет­ни­ками». В действи­тель­ности же (государ­ственные инте­ресы как-никак превыше всего!) «потеря глаз не нанесёт ника­кого ущерба физи­че­ской силе [Гулли­вера], благо­даря которой [он] ещё сможет быть полезен его вели­че­ству». Сарказм Свифта непод­ра­жаем — но гипер­бола, преуве­ли­чение, иноска­зание абсо­лютно при этом соот­но­сятся с реаль­но­стью. Такой «фанта­сти­че­ский реализм» начала XVIII века...

Или вот ещё образчик свиф­тов­ских прови­дений: «У лили­путов суще­ствует обычай, заве­дённый нынешним импе­ра­тором и его мини­страми (очень непо­хожий... на то, что прак­ти­ко­ва­лось в прежние времена): если в угоду мсти­тель­ности монарха или злобе фаво­рита суд приго­ва­ри­вает кого-либо к жесто­кому нака­занию, то импе­ратор произ­носит в засе­дании государ­ствен­ного совета речь, изоб­ра­жа­ющую его великое мило­сердие и доброту как каче­ства всем известные и всеми признанные. Речь немед­ленно огла­ша­ется по всей империи; и ничто так не устра­шает народ, как эти пане­ги­рики импе­ра­тор­скому мило­сердию; ибо уста­нов­лено, что чем они пространнее и веле­ре­чивее, тем бесче­ло­вечнее было нака­зание и невиннее жертва». Все верно, только при чем тут Лили­путия? — спросит любой чита­тель. И в самом деле — при чем?..

После бегства в Блефуску (где история повто­ря­ется с удру­ча­ющей одина­ко­во­стью, то есть все рады Чело­веку Горе, но и не менее рады от него поскорее изба­виться) Гулливер на выстро­енной им лодке отплы­вает и... случайно встретив англий­ское купе­че­ское судно, благо­по­лучно возвра­ща­ется в родные пенаты. С собой он привозит мини­а­тюрных овечек, каковые через несколько лет распло­ди­лись настолько, что, как говорит Гулливер, «я надеюсь, что они принесут значи­тельную пользу суконной промыш­лен­ности» (несо­мненная «отсылка» Свифта к собственным «Письмам сукон­щика» — его памфлету, вышед­шему в свет в 1724 г.).

Вторым странным госу­дар­ством, куда попа­дает неуго­монный Гулливер, оказы­ва­ется Броб­дин­гнег — госу­дар­ство вели­канов, где уже Гулливер оказы­ва­ется свое­об­разным лили­путом. Всякий раз свиф­тов­ский герой словно попа­дает в иную реаль­ность, словно в некое «зазер­калье», причём переход этот проис­ходит в считанные дни и часы: реаль­ность и ирре­аль­ность распо­ло­жены совсем рядом, надо только захо­теть...

Гулливер и местное насе­ление, в срав­нении с преды­дущим сюжетом, словно меня­ются ролями, и обра­щение местных жителей с Гулли­вером на этот раз в точности соот­вет­ствует тому, как вёл себя сам Гулливер с лили­пу­тами, во всех подроб­но­стях и деталях, которые так мастерски, можно сказать, любовно описы­вает, даже выпи­сы­вает Свифт. На примере своего героя он демон­стри­рует потря­са­ющее свой­ство чело­ве­че­ской натуры: умение приспо­со­биться (в лучшем, «робин­зо­нов­ском» смысле слова) к любым обсто­я­тель­ствам, к любой жизненной ситу­ации, самой фанта­сти­че­ской, самой неве­ро­ятной — свой­ство, како­вого лишены все те мифо­ло­ги­че­ские, выду­манные суще­ства, гостем которых оказы­ва­ется Гулливер.

И ещё одно пости­гает Гулливер, познавая свой фанта­сти­че­ский мир: отно­си­тель­ность всех наших пред­став­лений о нем. Для свиф­тов­ского героя харак­терно умение прини­мать «пред­ла­га­емые обсто­я­тель­ства», та самая «терпи­мость», за которую ратовал несколь­кими деся­ти­ле­тиями раньше другой великий просве­ти­тель — Вольтер.

В этой стране, где Гулливер оказы­ва­ется даже больше (или, точнее, меньше) чем просто карлик, он претер­пе­вает множе­ство приклю­чений, попадая в итоге снова к королев­скому двору, стано­вясь любимым собе­сед­ником самого короля. В одной из бесед с его вели­че­ством Гулливер расска­зы­вает ему о своей стране — эти рассказы будут повто­ряться не раз на стра­ницах романа, и всякий раз собе­сед­ники Гулли­вера снова и снова будут пора­жаться тому, о чем он будет им повест­во­вать, пред­ставляя законы и нравы собственной страны как нечто вполне привычное и нормальное. А для неис­ку­шённых его собе­сед­ников (Свифт блиста­тельно изоб­ра­жает эту их «просто­душную наив­ность непо­ни­мания»!) все рассказы Гулли­вера пока­жутся беспре­дельным абсурдом, бредом, подчас — просто выдумкой, враньём. В конце разго­вора Гулливер (или Свифт) подвёл неко­торую черту: «Мой краткий исто­ри­че­ский очерк нашей страны за последнее столетие поверг короля в крайнее изум­ление. Он объявил, что, по его мнению, эта история есть не что иное, как куча заго­воров, смут, убийств, изби­ений, рево­люций и высылок, явля­ю­щихся худшим резуль­татом жадности, партий­ности, лице­мерия, веро­лом­ства, жесто­кости, бешен­ства, безумия, нена­висти, зависти, сласто­любия, злобы и често­любия». Блеск!

Ещё больший сарказм звучит в словах самого Гулли­вера: «...мне пришлось спокойно и терпе­ливо выслу­ши­вать это оскор­би­тельное трети­ро­вание моего благо­род­ного и горячо люби­мого отече­ства... Но нельзя быть слишком требо­ва­тельным к королю, который совер­шенно отрезан от осталь­ного мира и вслед­ствие этого нахо­дится в полном неве­дении нравов и обычаев других народов. Такое неве­дение всегда порож­дает известную узость мысли и множе­ство пред­рас­судков, которых мы, подобно другим просве­щённым евро­пейцам, совер­шенно чужды». И в самом деле — чужды, совер­шенно чужды! Издёвка Свифта настолько очевидна, иноска­зание настолько прозрачно, а наши сего­дняшние по этому поводу есте­ственно возни­ка­ющие мысли настолько понятны, что тут не стоит даже труда их коммен­ти­ро­вать.

Столь же заме­ча­тельно «наивное» суждение короля по поводу поли­тики: бедный король, оказы­ва­ется, не знал её основ­ного и осно­во­по­ла­га­ю­щего прин­ципа: «все дозво­лено» — вслед­ствие своей «чрез­мерной ненужной щепе­тиль­ности». Плохой политик!

И все же Гулливер, нахо­дясь в обще­стве столь просве­щён­ного монарха, не мог не ощущать всей унизи­тель­ности своего поло­жения — лили­пута среди вели­канов — и своей, в конечном итоге, несво­боды. И он вновь рвётся домой, к своим родным, в свою, столь неспра­вед­ливо и несо­вер­шенно устро­енную страну. А попав домой, долго не может адап­ти­ро­ваться: своё кажется... слишком маленьким. Привык!

В части третьей книги Гулливер попа­дает сначала на лета­ющий остров Лапуту. И вновь все, что наблю­дает и описы­вает он, — верх абсурда, при этом автор­ская инто­нация Гулли­вера — Свифта по-преж­нему невоз­му­тимо-много­зна­чи­тельная, испол­нена непри­крытой иронии и сарказма. И вновь все узна­ваемо: как мелочи чисто житей­ского свой­ства, типа прису­щего лапу­тянам «пристра­стия к ново­стям и поли­тике», так и вечно живущий в их умах страх, вслед­ствие кото­рого «лапу­тяне посто­янно нахо­дятся в такой тревоге, что не могут ни спокойно спать в своих кроватях, ни насла­ждаться обык­но­вен­ными удоволь­ствиями и радо­стями жизни». Зримое вопло­щение абсурда как основы жизни на острове — хлопаль­щики, назна­чение которых — заста­вить слуша­телей (собе­сед­ников) сосре­до­то­чить своё внимание на том, о чем им в данный момент повест­вуют. Но и иноска­зания более масштаб­ного свой­ства присут­ствуют в этой части книги Свифта: каса­ю­щиеся прави­телей и власти, и того, как воздей­ство­вать на «непо­корных подданных», и многого другого. А когда Гулливер с острова спустится на «конти­нент» и попадёт в его столицу город Лагадо, он будет потрясён соче­та­нием беспре­дель­ного разо­рения и нищеты, которые бросятся в глаза повсюду, и свое­об­разных оазисов порядка и процве­тания: оказы­ва­ется, оазисы эти — все, что оста­лось от прошлой, нормальной жизни. А потом появи­лись некие «прожек­тёры», которые, побывав на острове (то есть, по-нашему, за границей) и «возвра­тив­шись на землю... проник­лись презре­нием ко всем... учре­жде­ниям и начали состав­лять проекты пере­со­здания науки, искус­ства, законов, языка и техники на новый лад». Сначала Академия прожек­тёров возникла в столице, а затем и во всех сколько-нибудь значи­тельных городах страны. Описание визита Гулли­вера в Академию, его бесед с учёными мужами не знает себе равных по степени сарказма, соче­та­ю­ще­гося с презре­нием, — презре­нием в первую очередь в отно­шении тех, кто так позво­ляет себя дура­чить и водить за нос... А линг­ви­сти­че­ские усовер­шен­ство­вания! А школа поли­ти­че­ских прожек­тёров!

Утомив­шись от всех этих чудес, Гулливер решил отплыть в Англию, однако на его пути домой оказался почему-то сначала остров Глабб­доб­дриб, а затем королев­ство Лагг­негг. Надо сказать, что по мере продви­жения Гулли­вера из одной дико­винной страны в другую фантазия Свифта стано­вится все более бурной, а его презри­тельная ядови­тость — все более беспо­щадной. Именно так описы­вает он нравы при дворе короля Лагг­негга.

А в четвёртой, заклю­чи­тельной части романа Гулливер попа­дает в страну гуигн­гнмов. Гуигн­гнмы — это кони, но именно в них наконец находит Гулливер вполне чело­ве­че­ские черты — то есть те черты, каковые хоте­лось бы, наверное, Свифту наблю­дать у людей. А в услу­жении у гуигн­гнмов живут злобные и мерзкие суще­ства — еху, как две капли воды похожие на чело­века, только лишённые покрова цивиль­ности (и в пере­носном, и в прямом смысле), а потому пред­став­ля­ю­щиеся отвра­ти­тель­ными созда­ниями, насто­я­щими дика­рями рядом с благо­вос­пи­тан­ными, высо­ко­нрав­ствен­ными, добро­по­ря­доч­ными конями-гуигн­гн­мами, где живы и честь, и благо­род­ство, и досто­ин­ство, и скром­ность, и привычка к воздер­жанию...

В очередной раз расска­зы­вает Гулливер о своей стране, об её обычаях, нравах, поли­ти­че­ском устрой­стве, тради­циях — и в очередной раз, точнее, более чем когда бы то ни было рассказ его встре­чает со стороны его слуша­теля-собе­сед­ника сначала недо­верие, потом — недо­умение, потом — возму­щение: как можно жить столь несо­об­разно законам природы? Столь проти­во­есте­ственно чело­ве­че­ской природе — вот пафос непо­ни­мания со стороны коня-гуигн­гнма. Устрой­ство их сооб­ще­ства — это тот вариант утопии, какой позволил себе в финале своего романа-памфлета Свифт: старый, изве­рив­шийся в чело­ве­че­ской природе писа­тель с неожи­данной наив­но­стью чуть ли не воспе­вает прими­тивные радости, возврат к природе — что-то весьма напо­ми­на­ющее воль­те­ров­ского «Просто­душ­ного». Но Свифт не был «просто­душным», и оттого его утопия выглядит утопично даже и для него самого. И это прояв­ля­ется прежде всего в том, что именно эти симпа­тичные и добро­по­ря­дочные гуигн­гнмы изго­няют из своего «стада» зате­сав­ше­гося в него «чужака» — Гулли­вера. Ибо он слишком похож на еху, и им дела нет до того, что сход­ство у Гулли­вера с этими суще­ствами только в стро­ении тела и ни в чем более. Нет, решают они, коль скоро он — еху, то и жить ему должно рядом с еху, а не среди «приличных людей», то бишь коней. Утопия не полу­чи­лась, и Гулливер напрасно мечтал остаток дней своих провести среди этих симпа­тичных ему добрых зверей. Идея терпи­мости оказы­ва­ется чуждой даже и им. И потому гене­ральное собрание гуигн­гнмов, в описании Свифта напо­ми­на­ющее учёно­стью своей ну чуть ли ни плато­нов­скую Академию, прини­мает «увещание» — изгнать Гулли­вера, как принад­ле­жа­щего к породе еху. И герой наш завер­шает свои стран­ствия, в очередной раз возвра­тясь домой, «удаляясь в свой садик в Редрифе насла­ждаться размыш­ле­ниями, осуществ­лять на прак­тике превос­ходные уроки добро­де­тели...».  Пересказал Ю. Г. Фридштейн

Источник: Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Зарубежная литература XVII−XVIII веков / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1998. — 832 с.
Рассказать друзьям:
Нашли опечатку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо.
Джонатан Свифт

Свифт

1667−1745 Биография

Читайте также

Вальтер Скотт
Скотт
Прошло почти сто трид­цать лет с тех пор, как в битве при Гастингсе (1066) норманн­ский герцог Виль­гельм Заво­е­ва­тель одержал победу над англо­сак­сон­скими войсками и завладел Англией...
Даниэль Дефо
Дефо
Робинзон был третьим сыном в семье, баловнем, его не гото­вили ни к какому ремеслу, и с детских лет его голова была набита «всякими бред­нями» — главным образом мечтами о морских путе­ше­ствиях...
Генри Филдинг
Филдинг
В дом состо­я­тель­ного сквайра Олверти, где он живёт со своей сестрой Бриджет, подки­ды­вают младенца. Сквайр, несколько лет назад поте­рявший жену и детей, решает воспи­тать ребёнка как родного сына...
Что непонятно? Что упущено? Что можно улучшить? Все отзывы читаем, публикуем только полезные и интересные.