Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
М. Е. Салтыков-Щедрин
1826−1889

Господа Головлёвы

1880
Краткое содержание романа
Читается за 5–10 мин
Оригинал — за 8−9 ч

Россия, сере­дина XIX в. Крепостное право уже на исходе. Однако семья поме­щиков Головлевых ещё вполне процве­тает и все более расши­ряет границы и без того обширных своих имений. Заслуга в том всецело принад­лежит хозяйке — Арине Петровне Головлевой. Женщина она непре­клонная, строп­тивая, само­сто­я­тельная, привыкшая к полному отсут­ствию какого-либо проти­во­дей­ствия. Муж Арины Петровны, Владимир Михай­лович Головлев, как смолоду был безала­берным и бездельным, так и остался. Жизнь свою он тратит на сочи­нение стишков в духе Баркова, подра­жание пению птиц, тайное пьян­ство да подка­ра­у­ли­вание дворовых девок. Потому-то Арина Петровна внимание своё устре­мила исклю­чи­тельно на дела хозяй­ственные. Дети, ради которых вроде бы и твори­лись все пред­при­ятия, были ей, в сущности, обузой. Детей было четверо: три сына и дочь.

Старший сын Степан Влади­ми­рович слыл в семей­стве под именем Стёпки-балбеса и Стёпки-озор­ника. От отца перенял он неис­то­щимую проказ­ли­вость, от матери — способ­ность быстро угады­вать слабые стороны людей; эти даро­вания исполь­зовал для пере­драз­ни­вания и иного шутов­ства, за что был нещадно бит матерью. Поступив в универ­ситет, он не ощутил ни малей­шего позыва к труду, а вместо того стал шутом у бога­теньких студентов, благо­даря чему, впрочем, не пропал с голоду при скуд­нейшем пособии. Получив диплом, Степан скитался по депар­та­ментам, пока вконец не изве­рился в своих чинов­ни­чьих даро­ва­ниях. Мать «выбро­сила сыну кусок», состо­явший из дома в Москве, но, увы, и с этим запасом Стёпка-балбес прогорел, частью проев «кусок», частью проиграв. Продавши дом, попро­бовал было он выпра­ши­вать то табачку, то денежку у зажи­точных крестьян матери, живших в Москве, однако вынужден был сознаться, что бродить уже не в силах и остался ему только один путь — обратно в Головлево на даровое доволь­ство. И Степан Влади­ми­рович отправ­ля­ется домой — на семейный суд.

Дочь, Анна Влади­ми­ровна, также не оправ­дала мамень­киных ожиданий: Арина Петровна отпра­вила её в институт в чаянье сделать из неё даро­вого домаш­него секре­таря и бухгал­тера, а Аннушка однажды в ночь сбежала с корнетом и повен­ча­лась. Мать ей «выбро­сила кусок» в виде чахлой дерев­нюшки и капи­тальца, но года через два молодые капитал прожили и корнет сбежал, оставив жену с дочерьми-близ­не­цами, Аннинькой и Любинькой. Затем Анна Влади­ми­ровна умерла, а посему Арина Петровна вынуж­дена была приютить сироток. Впрочем, и эти печальные события косвенно способ­ство­вали округ­лению головлев­ского имения, сокращая число пайщиков.

Средний сын, Порфирий Влади­ми­рович, ещё в детстве получил от Стёпки-балбеса прозвища Иудушки и Крово­пи­вушки. С младен­че­ства был он необы­чайно ласков, а также любил слегка пона­уш­ни­чать. К его заис­ки­ва­ниям Арина Петровна отно­си­лась с опаской, вспо­миная, как перед рожде­нием Порфиши старец-провидец бормотал: «Петух кричит, наседке грозит; наседка — кудах-тах-тах, да поздно будет!» — но лучший кусок всегда отда­вала ласко­вому сыну ввиду его предан­ности.

Младший брат, Павел Влади­ми­рович, был полнейшим олице­тво­ре­нием чело­века, лишён­ного каких бы то ни было поступков. Может, он был добр, но добра не делал; может, был не глуп, но ничего умного не совершил. С детства остался он внешне угрюм и апатичен, в мыслях пере­живая события фанта­сти­че­ские, никому вокруг не ведомые.

В семейном суде над Степаном Влади­ми­ро­вичем папенька участ­во­вать отка­зался, пред­сказав сыну лишь, что ведьма его «съест!»; младший братец Павел заявил, что его мнения все равно не послу­ша­ются, а так вперёд известно, что вино­ва­того Стёпку «на куски рвать...». При таковом отсут­ствии сопро­тив­ления Порфирий Влади­ми­рович убедил маменьку оста­вить Стёпку-балбеса под присмотром в Головлеве, заранее вытре­бовав от него бумагу с отказом от наслед­ственных претензий. Так балбес и остался в роди­тель­ском доме, в грязной тёмной комнатке, на скудном (только-только не поме­реть) корме, кашляя над трубкой дешё­вого табаку и отхлё­бывая из штофа. Пытался он просить, чтобы прислали ему сапоги и полу­шубок, но тщетно. Внешний мир пере­стал суще­ство­вать для него; никаких разго­воров, дел, впечат­лений, желаний, кроме как напиться и поза­быть... Тоска, отвра­щение, нена­висть снедали его, покуда не перешли в глубокую мглу отча­яния, будто крышка гроба захлоп­ну­лась. Серым декабрь­ским утром Степан Влади­ми­рович был найден в постели мёртвым.

Прошло десять лет. Отмена крепост­ного права вкупе с пред­ше­ство­вав­шими ей приго­тов­ле­ниями нанесла страшный удар власт­ности Арины Петровны. Слухи изну­ряли вооб­ра­жение и вселяли ужас: как это Агашку Агафьей Федо­ровной звать? Чем кормить ораву бывших крепостных — или уж выпу­стить их на все четыре стороны? А как выпу­стить, если воспи­тание не позво­ляет ни подать, ни принять, ни сгото­вить для себя? В самый разгар суеты тихо и смиренно умер Владимир Михай­лович Головлев, благо­даря Бога, что не допу­стил пред­стать перед лицо своё наряду с холо­пами. Уныние и расте­рян­ность овла­дели Ариной Петровной, чем и восполь­зо­вался Порфирий с лукавой, воис­тину Иудуш­киной ловко­стью. Арина Петровна разде­лила имение, оставив себе только капитал, причём лучшую часть выде­лила Порфирию, а похуже — Павлу. Арина Петровна продол­жала было привычно округ­лять имение (теперь уже сыновье), пока вконец не умалила собственный капитал и не пере­бра­лась, оскорб­лённая небла­го­дарным Порфишкой, к млад­шему сыну, Павлу.

Павел Влади­ми­рович обязался поить-кормить мать и племянниц, но запретил вмеши­ваться в его распо­ря­жения и посе­щать его. Имение расхи­ща­лось на глазах, а Павел в одино­че­стве пил, находя успо­ко­ение в чаду пьяных фантазий, дававших победный выход его тяжкой нена­висти к братцу-крово­пивцу. Так и застал его смертный недуг, не давши времени и сооб­ра­жения на заве­щание в пользу сироток или маменьки. Посему имение Павла доста­лось нена­вист­ному Порфишке-Иудушке, а маменька и племян­ницы уехали в дере­веньку, когда-то «кинутую» Ариной Петровной дочери; Иудушка с ласкою проводил их, приглашая наве­ды­ваться по-родствен­ному!

Однако Любинька и Аннинька быстро затос­ко­вали в безна­дёжной тишине нищего именьица. После немногих отстрочек в угоду бабушке барышни уехали. Не вытерпев пустоты беспо­мощ­ного одино­че­ства и унылой празд­ности, Арина Петровна воро­ти­лась-таки в Головлево.

Теперь семейные итоги таковы: лишь вдов­ству­ющий хозяин Порфирий Влади­ми­рович, маменька да дьяч­кова дочь Евпрак­се­юшка (недоз­во­ленное утешение вдовца) насе­ляют когда-то цветущее имение. Сын Иудушки Владимир покончил с собой, отча­яв­шись полу­чить от отца помощь на прокорм­ление семьи; другой сын Петр служит в офицерах. Иудушка и не вспо­ми­нает о них, ни о живом, ни об усопшем, жизнь его запол­нена беско­нечной массой пустых дел и слов. Неко­торое беспо­кой­ство он испы­ты­вает, пред­чув­ствуя просьбы племянниц или сына, но притом уверен, что никто и ничто не выведет его из бессмыс­лен­ного и беспо­лез­ного время­пре­про­вож­дения. Так и случи­лось: ни появ­ление вконец отча­яв­ше­гося Петра, проиг­рав­шего казённые деньги и молив­шего отца о спасении от бесче­стья и гибели, ни грозное мате­рин­ское «Проклинаю!», ни даже скорая смерть матери — ничто не изме­нило суще­ство­вания Иудушки. Пока он хлопотал да подсчи­тывал мамень­кино наслед­ство, сумерки окуты­вали его сознание все гуще. Чуть было рассвело в душе с приездом племян­нушки Анниньки, живое чувство вроде прогля­нуло в привычном его пусто­словии — но Аннинька уехала, убояв­шись жизни с дядей пуще участи провин­ци­альной актрисы, и на долю Иудушки оста­лись только недоз­во­ленные семейные радости с Евпрак­се­юшкой.

Однако и Евпрак­се­юшка уже не так безот­ветна, как была. Раньше ей немного надо было для покою и радости: кваску, яблочек мочёных да вечерком пере­ки­нуться в дурачка. Бере­мен­ность озарила Евпрак­се­юшку пред­чув­ствием напа­дения, при виде Иудушки её настигал безот­чётный страх — и разре­шение ожидания рожде­нием сына вполне дока­зало правоту инстинк­тив­ного ужаса; Иудушка отправил ново­рож­дён­ного в воспи­та­тельный дом, навеки разлучив с матерью. Злое и непо­бе­димое отвра­щение, овла­девшее Евпрак­се­юшкой, вскоре пере­ро­ди­лось в нена­висть к вымо­роч­ному барину. Нача­лась война мелких придирок, уязв­лений, наро­читых гадо­стей — и только такая война могла увен­чаться победой над Иудушкой. Для Порфирия Влади­ми­ро­вича была невоз­можна мысль, что ему самому придётся изны­вать в трудах вместо привыч­ного пусто­словия. Он стуше­вался окон­ча­тельно и совсем одичал, пока Евпрак­се­юшка млела в чаду плот­ского вожде­ления, выбирая между кучером и контор­щиком. Зато в каби­нете он мечтал выму­чить, разо­рить, обез­до­лить, посо­сать кровь, мысленно мстил живым и мёртвым. Весь мир, доступный его скуд­ному созер­цанию, был у его ног...

Окон­ча­тельный расчёт для Иудушки наступил с возвра­ще­нием в Головлево племян­ницы Анниньки: не жить она прие­хала, а умирать, глухо кашляя и заливая водкою страшную память о прошлых униже­ниях, о пьяном угаре с купцами и офице­рами, о пропавшей моло­дости, красоте, чистоте, начатках даро­вания, о само­убий­стве сестры Любиньки, трезво рассу­дившей, что жить даже и расчёта нет, коли впереди только позор, нищета да улица. Тоск­ли­выми вече­рами дядя с племян­ницей выпи­вали и вспо­ми­нали о головлев­ских умерт­виях и увечиях, в коих Аннинька яростно винила Иудушку. Каждое слово Анниньки дышало такой цини­че­ской нена­ви­стью, что вдруг неве­домая ранее совесть начала просы­паться в Иудушке. Да и дом, напол­ненный хмель­ными, блуд­ными, изму­чен­ными призра­ками, способ­ствовал беско­нечным и бесплодным душевным терза­ниям. Ужасная правда осве­ти­лась перед Иудушкой: он уже соста­рился, а кругом видит лишь равно­душие и нена­висть; зачем же он лгал, пусто­словил, притеснял, скопи­дом­ствовал? Един­ственною светлою точкой во мгле буду­щего оста­ва­лась мысль о само­раз­ру­шении — но смерть обольщала и драз­нила, а не шла...

К концу страстной недели, в мартов­скую мокрую мете­лицу, ночью Порфирий Влади­ми­рович решился вдруг сходить проститься на могилку к маменьке, да не так, как обычно проща­ются, а прощенья просить, пасть на землю и застыть в воплях смер­тельной агонии. Он выскользнул из дома и побрёл по дороге, не чувствуя ни снега, ни ветра. Лишь на другой день пришло изве­стие, что найден зако­че­невший труп послед­него головлев­ского барина, Аннинька лежала в горячке и не пришла в сознание, посему верховой понёс изве­стие к трою­родной сест­рице, уже с прошлой осени зорко следившей за всем проис­хо­дящим в Головлеве.  Пересказала Р. А. Харламова

Источник: Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Русская литература XIX века / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1996. — 832 с.
Рассказать друзьям:
Нашли опечатку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо.

Читайте также

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
Салтыков-Щедрин
Данная повесть — «подлинная» лето­пись города Глупова, «Глупов­ский Лето­писец», обни­ма­ющая период времени с 1731 по 1825 г., которую «преем­ственно слагали» четыре глупов­ских архи­ва­риуса...
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
Салтыков-Щедрин
В кратком преди­словии автор говорит о том, что книга эта напи­сана с целью пролить свет на очень свое­об­разную сферу жизненной деятель­ности, в которой все настолько темно и неопре­де­лённо, что каждый начи­на­ющий помпадур нужда­ется в экспли­ка­циях и толко­ва­ниях...
Иван Сергеевич Тургенев
Тургенев
Первым, как водится, весть о возвра­щении Лаврец­кого принёс в дом Кали­тиных Гедео­нов­ский...
Что непонятно? Что упущено? Что можно улучшить? Все отзывы читаем, публикуем только полезные и интересные.