Шарль Луи де Монтескьё
Ш. Л. де Монтескьё
1689−1755

О духе законов

Краткое содержание трактата
Читается за 15–20 мин

В преди­словии автор говорит, что прин­ципы свои он выводит из самой природы вещей. Беско­нечное разно­об­разие законов и нравов обуслов­лено отнюдь не произ­волом фантазии: частные случаи подчи­ня­ются общим началам, и история всякого народа выте­кает из них как след­ствие. Беспо­лезно пори­цать уста­нов­ления той или иной страны, а пред­ла­гать изме­нения имеют право лишь те лица, которые полу­чили от рождения гени­альный дар прони­кать одним взглядом во всю орга­ни­зацию госу­дар­ства. Главная задача состоит в просве­щении, ибо пред­рас­судки, присущие органам управ­ления, были перво­на­чально пред­рас­суд­ками народа. Если бы автору удалось изле­чить людей от присущих им пред­рас­судков, он почёл бы себя счаст­ли­вейшим из смертных.

Все имеет свои законы: они есть и у боже­ства, и у мира мате­ри­аль­ного, и у существ сверх­че­ло­ве­че­ского разума, и у животных, и у чело­века. Вели­чайшая неле­пость — утвер­ждать, будто явления види­мого мира управ­ля­ются слепой судьбой. Бог отно­сится к миру как созда­тель и охра­ни­тель: он творит по тем же законам, по которым охра­няет. Следо­ва­тельно, дело творения лишь кажется актом произ­вола, ибо оно пред­по­ла­гает ряд правил — столь же неиз­бежных, как рок атеи­стов. Всем законам пред­ше­ствуют законы природы, выте­ка­ющие из самого устрой­ства чело­ве­че­ского суще­ства. Человек в природном состо­янии чувствует свою слабость, ибо все приводит его в трепет и обра­щает в бегство — поэтому мир явля­ется первым есте­ственным законом. С чувством слабости соеди­ня­ется ощущение своих нужд — стрем­ление добы­вать себе пишу явля­ется вторым есте­ственным законом. Взаимное влечение, присущее всем животным одной породы, поро­дило третий закон — просьбу, обра­щённую чело­веком к чело­веку. Но людей связы­вают такие нити, каких нет у животных, — вот почему желание жить в обще­стве состав­ляет четвёртый есте­ственный закон.

Как только люди соеди­ня­ются в обще­ство, они утра­чи­вают сознание своей слабости — равен­ство исче­зает, и начи­на­ется война. Каждое отдельное обще­ство начи­нает созна­вать свою силу — отсюда состо­яние войны между наро­дами. Законы, опре­де­ля­ющие отно­шения между ними, обра­зуют собой между­на­родное право. Отдельные лица в каждом обще­стве начи­нают ощущать свою силу — отсюда война между граж­да­нами. Законы, опре­де­ля­ющие отно­шения между ними, обра­зуют собой граж­дан­ское право. Кроме между­на­род­ного права, отно­ся­ще­гося ко всем обще­ствам, каждое из них в отдель­ности регу­ли­ру­ется своими зако­нами — в сово­куп­ности они обра­зуют поли­ти­че­ское состо­яние госу­дар­ства. Силы отдельных людей не могут соеди­ниться без един­ства их воли, которое обра­зует граж­дан­ское состо­яние обще­ства.

Закон, вообще говоря, есть чело­ве­че­ский разум, поскольку он управ­ляет всеми наро­дами земли, а поли­ти­че­ские и граж­дан­ские законы каждого народа должны быть не более как част­ными случаями прило­жения этого разума. Эти законы нахо­дятся в столь тесном соот­вет­ствии со свой­ствами народа, для кото­рого они уста­нов­лены, что только в чрез­вы­чайно редких случаях законы одного народа могут оказаться пригод­ными и для другого народа. Законы должны соот­вет­ство­вать природе и прин­ципам уста­нов­лен­ного прави­тель­ства; физи­че­ским свой­ствам страны и её климату — холод­ному, жаркому или умерен­ному; каче­ствам почвы; образу жизни её народов — земле­дельцев, охот­ников или пастухов; степени свободы, допус­ка­емой устрой­ством госу­дар­ства; религии насе­ления, его склон­но­стям, богат­ству, числен­ности, торговле, нравам и обычаям. Сово­куп­ность всех этих отно­шений можно назвать «духом законов».

Есть три образа прав­ления: респуб­ли­кан­ский, монар­хи­че­ский и деспо­ти­че­ский. В респуб­лике верховная власть нахо­дится в руках или всего народа или части его; при монархии управ­ляет один человек, но посред­ством уста­нов­ленных неиз­менных законов; деспотия харак­те­ри­зу­ется тем, что все движется волей и произ­волом одного лица вне всяких законов и правил.

Если в респуб­лике верховная власть принад­лежит всему народу, то это демо­кратия. Когда верховная власть нахо­дится в руках части народа, такое прав­ление назы­ва­ется аристо­кра­тией. В демо­кратии народ в неко­торых отно­ше­ниях явля­ется госу­дарем, а в неко­торых отно­ше­ниях — подданным. Госу­дарем он явля­ется только в силу голо­со­ваний, коими изъяв­ляет свою волю. Воля госу­даря есть сам госу­дарь, поэтому законы, опре­де­ля­ющие право голо­со­вания, явля­ются основ­ными для этого вида прав­ления. В аристо­кратии верховная власть нахо­дится в руках группы лиц: эти лица издают законы и застав­ляют испол­нять их, а остальной народ явля­ется по отно­шению к ним тем же, чем в монархии подданные по отно­шению к госу­дарю. Худшая из аристо­кратий та, где часть народа, которая пови­ну­ется, нахо­дится в граж­дан­ском рабстве у той, которая повеле­вает: примером может служить аристо­кратия Польши, где крестьяне — рабы дворян­ства. Чрез­мерная власть, предо­став­ленная в респуб­лике одному граж­да­нину, обра­зует монархию и даже больше, чем монархию. В монархии законы охра­няют государ­ственное устрой­ство или приспо­саб­ли­ва­ются к нему, поэтому принцип прав­ления сдер­жи­вает госу­даря — в респуб­лике граж­данин, завла­девший чрез­вы­чайной властью, имеет гораздо больше возмож­но­стей злоупо­треб­лять ею, так как не встре­чает проти­во­дей­ствия со стороны законов, не преду­смот­ревших этого обсто­я­тель­ства.

В монархии источ­ником всякой поли­ти­че­ской и граж­дан­ской власти явля­ется сам госу­дарь, но суще­ствуют также посред­ству­ющие каналы, по которым движется власть. Уничтожьте в монархии преро­га­тивы сеньоров, духо­вен­ства, дворян­ства и городов, и очень скоро вы полу­чите в резуль­тате госу­дар­ство либо народное, либо деспо­ти­че­ское. В деспо­ти­че­ских госу­дар­ствах, где нет основных законов, отсут­ствуют также и охра­ня­ющие их учре­ждения. Этим объяс­ня­ется та особенная сила, которую в этих странах обычно приоб­ре­тает религия: она заме­няет непре­рывно действу­ющее охра­ни­тельное учре­ждение; иногда же место религии зани­мают обычаи, которые почи­та­ются вместо законов.

Каждый вид прав­ления имеет свои прин­ципы: для респуб­лики нужна добро­де­тель, для монархии — честь, для деспо­ти­че­ского прави­тель­ства — страх. В добро­де­тели оно не нужда­ется, а честь была бы для него опасна. Когда весь народ живёт по каким-то прин­ципам, все его составные части, т. е. семей­ства, живут по тем же прин­ципам. Законы воспи­тания — первые, которые встре­чает человек в своей жизни. Они разли­ча­ются в соот­вет­ствии с видом прав­ления: в монар­хиях их пред­метом явля­ется честь, в респуб­ликах — добро­де­тель, в деспо­тиях — страх. Ни одно прав­ление не нужда­ется в такой степени в помощи воспи­тания, как респуб­ли­кан­ское. Страх в деспо­ти­че­ских госу­дар­ствах зарож­да­ется сам собой под влия­нием угроз и нака­заний. Честь в монар­хиях находит себе опору в стра­стях чело­века и сама служит им опорой. Но поли­ти­че­ская добро­де­тель есть само­от­вер­жен­ность — вещь всегда очень трудная. Эту добро­де­тель можно опре­де­лить как любовь к законам и отече­ству — любовь, требу­ющую посто­ян­ного пред­по­чтения обще­ствен­ного блага личному, лежит в осно­вании всех частных добро­де­телей. Особенную силу эта любовь полу­чает в демо­кра­тиях, ибо только там управ­ление госу­дар­ством вверя­ется каждому граж­да­нину.

В респуб­лике добро­де­тель есть очень простая вещь: это любовь к респуб­лике, это чувство, а не ряд сведений. Оно столь же доступно послед­нему чело­веку в госу­дар­стве, как и тому, кто зани­мает в нем первое место. Любовь к респуб­лике в демо­кратии есть любовь к демо­кратии, а любовь к демо­кратии есть любовь к равен­ству. Законы такого госу­дар­ства должны всячески поддер­жи­вать общее стрем­ление к равен­ству. В монар­хиях и в госу­дар­ствах деспо­ти­че­ских никто не стре­мится к равен­ству: даже мысль об этом никому не приходит в голову, ибо каждый там стре­мится к возвы­шению. Люди самого низкого поло­жения желают выйти из него лишь для того, чтобы господ­ство­вать над другими людьми. Поскольку прин­ципом монар­хи­че­ского прав­ления явля­ется честь, законы должны поддер­жи­вать знать, которая есть, так сказать, и созда­тель и создание этой чести. При деспо­ти­че­ском прав­лении не нужно иметь много законов: все держится на двух-трёх идеях, а новых и не требу­ется. Когда Карл XII, будучи в Бендерах, встретил неко­торое проти­во­дей­ствие своей воле со стороны сената Швеции, он написал сена­торам, что пришлёт коман­до­вать ими свой сапог. Этот сапог коман­довал бы не хуже деспо­ти­че­ского госу­даря.

Разло­жение каждого прав­ления почти всегда начи­на­ется с разло­жения прин­ципов. Принцип демо­кратии разла­га­ется не только тогда, когда утра­чи­ва­ется дух равен­ства, но также и тогда, когда дух равен­ства дово­дится до край­ности и каждый хочет быть равным тем, кого он избрал в прави­тели. В таком случае народ отка­зы­ва­ется признать им же самим назна­ченные власти и хочет все делать сам: сове­щаться вместо сената, управ­лять вместо чинов­ников и судить вместо судей. Тогда в респуб­лике уже нет места для добро­де­тели. Народ хочет испол­нять обязан­ности прави­телей, значит, прави­телей уже не уважают. Аристо­кратия терпит ущерб, когда власть знати стано­вится произ­вольной: при этом уже не может быть добро­де­тели ни у тех, которые управ­ляют, ни у тех, кото­рыми управ­ляют. Монархии поги­бают, когда мало-помалу отме­ня­ются преро­га­тивы сословий и приви­легии городов. В первом случае идут к деспо­тизму всех; во втором — к деспо­тизму одного. Принцип монархии разла­га­ется также, когда высшие долж­ности в госу­дар­стве стано­вятся послед­ними ступе­нями рабства, когда санов­ников лишают уважения народа и обра­щают их в жалкое орудие произ­вола. Принцип деспо­ти­че­ского госу­дар­ства непре­рывно разла­га­ется, потому что он порочен по самой своей природе. Если прин­ципы прав­ления разло­жи­лись, самые лучшие законы стано­вятся дурными и обра­ща­ются против госу­дар­ства; когда прин­ципы здравы, даже дурные законы произ­водят такие же послед­ствия, как и хорошие, — сила прин­ципа все себе поко­ряет.

Респуб­лика по природе своей требует небольшой терри­тории, иначе она не удер­жится. В большой респуб­лике будет и больше богат­ства, а следо­ва­тельно, и неуме­ренные желания. Монар­хи­че­ское госу­дар­ство должно быть средней вели­чины: если бы оно было мало, то сфор­ми­ро­ва­лось бы как респуб­лика; а если бы было слишком обширно, то первые лица госу­дар­ства, сильные по самому своему поло­жению, нахо­дясь вдали от госу­даря и имея собственный двор, могли бы пере­стать ему пови­но­ваться — их не устра­шила бы угроза слишком отда­лённой и замед­ленной кары. Обширные размеры империи — пред­по­сылка для деспо­ти­че­ского прав­ления. Надо, чтобы отда­лён­ность мест, куда рассы­ла­ются прика­зания прави­теля, урав­но­ве­ши­ва­лась быст­ротой их испол­нения; чтобы преградой, сдер­жи­ва­ющей небреж­ность со стороны началь­ников отда­лённых обла­стей, служил страх; чтобы олице­тво­ре­нием закона был один человек.

Небольшие респуб­лики поги­бают от внеш­него врага, а большие — от внут­ренней язвы. Респуб­лики охра­няют себя, соеди­няясь друг с другом, а деспо­ти­че­ские госу­дар­ства ради той же цели отде­ля­ются и, можно сказать, изоли­ру­ются друг от друга. Жертвуя частью своей страны, они опусто­шают окраины и обра­щают их в пустыню, вслед­ствие чего ядро госу­дар­ства стано­вится недо­ступным. Монархия никогда не разру­шает сама себя, однако госу­дар­ство средних размеров может подверг­нуться наше­ствию — поэтому у монархии есть крепости для защиты границ и армии для защиты этих крепо­стей. Малейший клочок земли оборо­ня­ется там с большим искус­ством, упор­ством и муже­ством. Деспо­ти­че­ские госу­дар­ства совер­шают друг против друга наше­ствия — войны ведутся только между монар­хиями.

В каждом госу­дар­стве есть три рода власти: власть зако­но­да­тельная, власть испол­ни­тельная, веда­ющая вопро­сами между­на­род­ного права, и власть испол­ни­тельная, веда­ющая вопро­сами права граж­дан­ского. Последнюю власть можно назвать судебной, а вторую — просто испол­ни­тельной властью госу­дар­ства. Если власть зако­но­да­тельная и испол­ни­тельная будут соеди­нены в одном лице или учре­ждении, то свободы не будет, так как можно опасаться, что этот монарх или этот сенат станут созда­вать тира­ни­че­ские законы для того, чтобы так же тира­ни­чески приме­нять их. Не будет свободы и в том случае, если судебная власть не отде­лена от зако­но­да­тельной и испол­ни­тельной. Если она соеди­нена с зако­но­да­тельной властью, то жизнь и свобода граж­да­нина окажутся во власти произ­вола, ибо судья будет зако­но­да­телем. Если судебная власть соеди­нена с испол­ни­тельной, то судья полу­чает возмож­ность стать угне­та­телем. Госу­дари, стре­мив­шиеся к деспо­тизму, всегда начи­нали с того, что объеди­няли в своём лице все отдельные власти. У турок, где эти три власти соеди­нены в лице султана, царствует ужаса­ющий деспо­тизм. Зато англи­чанам удалось посред­ством законов уста­но­вить прекрасную систему равно­весия властей.

Поли­ти­че­ское рабство зависит от природы климата. Чрез­мерная жара подры­вает силы и бодрость людей, а холодный климат придаёт уму и телу известную силу, которая делает людей способ­ными к действиям продол­жи­тельным, трудным, великим и отважным. Это различие можно наблю­дать не только при срав­нении одного народа с другим, но и при срав­нении различных обла­стей одной и той же страны: народы Север­ного Китая муже­ственнее, чем народы Южного Китая; народы Южной Кореи усту­пают в этом отно­шении народам Северной Кореи. Не следует удив­ляться, что мало­душие народов жаркого климата почти всегда приво­дило их к рабству, тогда как муже­ство народов холод­ного климата сохра­няло за ними свободу. Нужно доба­вить, что остро­ви­тяне более склонны к свободе, чем жители конти­нента. Острова бывают обычно небольших размеров, и там труднее употреб­лять одну часть насе­ления для угне­тения другой. От больших империй они отде­лены морем, которое преграж­дает путь заво­е­ва­телям и мешает оказать поддержку тира­ни­че­скому прав­лению, поэтому остро­ви­тянам легче сохра­нить свои законы. Большое влияние на законы оказы­вает торговля, ибо она исце­ляет людей от тягостных пред­рас­судков. Можно считать почти общим правилом, что везде, где нравы кротки, там есть и торговля, и везде, где есть торговля, там и нравы кротки. Благо­даря торговле все народы узнали нравы других народов и смогли срав­нить их. Это привело к благо­творным послед­ствиям. Но дух торговли, соединяя народы, не соеди­няет частных лиц. В странах, где людей вооду­шев­ляет только дух торговли, все их дела и даже моральные добро­де­тели стано­вятся пред­метом торга. Вместе с тем дух торговли порож­дает в людях чувство строгой спра­вед­ли­вости: это чувство проти­во­по­ложно, с одной стороны, стрем­лению к грабежам, а с другой — тем моральным добро­де­телям, которые побуж­дают нас не только пресле­до­вать неуклонно собственные выгоды, но и посту­паться ими ради других людей. Можно сказать, что законы торговли совер­шен­ствуют нравы по той же причине, по которой они их губят. Торговля развра­щает чистые нравы — об этом говорил ещё Платон. Одновре­менно она шлифует и смяг­чает варвар­ские нравы, ибо совер­шенное отсут­ствие торговли приводит к грабежам. Неко­торые народы жерт­вуют торго­выми инте­ре­сами ради поли­ти­че­ских. Англия всегда жерт­во­вала поли­ти­че­скими инте­ре­сами ради инте­ресов своей торговли. Этот народ лучше всех других народов мира сумел восполь­зо­ваться тремя элемен­тами, имею­щими великое значение: рели­гией, торговлей и свободой. Московия хотела бы отка­заться от своего деспо­тизма — и не может. Торговля, чтобы сделаться прочной, требует вексельных операций, но вексельные операции нахо­дятся в проти­во­речии со всеми зако­нами этой страны. Подданные империи, подобно рабам, не имеют права без специ­аль­ного разре­шения ни выехать за границу, ни пере­слать туда своё имуще­ство — следо­ва­тельно, вексельный курс, дающий возмож­ность пере­во­дить деньги из одной страны в другую, проти­во­речит законам Московии, а торговля по природе своей проти­во­речит таким огра­ни­че­ниям.

На законы страны силь­нейшее влияние оказы­вает религия. Даже между ложными рели­гиями можно найти такие, которые наиболее соот­вет­ствуют целям обще­ствен­ного блага — они хоть и не ведут чело­века к загроб­ному блажен­ству, однако могут немало способ­ство­вать его земному счастью. Если срав­нить один только характер христи­ан­ской и маго­ме­тан­ской религии, следует безого­во­рочно принять первую и отверг­нуть вторую, потому что гораздо очевиднее, что религия должна смяг­чать нравы людей, чем то, какая из них явля­ется истинной. Маго­ме­тан­ские госу­дари беспре­станно сеют вокруг себя смерть и сами поги­бают насиль­ственной смертью. Горе чело­ве­че­ству, когда религия дана заво­е­ва­телем. Маго­ме­тан­ская религия продол­жает внушать людям тот же дух истреб­ления, который её создал. Напротив, христи­ан­ской религии чужд чистый деспо­тизм: благо­даря столь настой­чиво пред­пи­сы­ва­емой еван­ге­лием кротости она проти­вится неукро­ти­мому гневу, побуж­да­ю­щему госу­даря к само­управ­ству и жесто­кости. Только христи­ан­ская религия поме­шала деспо­тизму утвер­диться в Эфиопии, несмотря на обшир­ность этой империи и её дурной климат — таким образом внутри Африки водво­ри­лись нравы и законы Европы. Когда два века назад христи­ан­скую религию постигло злопо­лучное разде­ление, северные народы приняли проте­стант­ство, южные же оста­лись като­ли­ками. Причина этому та, что у северных народов суще­ствует и всегда будет суще­ство­вать дух неза­ви­си­мости и свободы, поэтому религия без види­мого главы более соот­вет­ствует духу неза­ви­си­мости этого климата, чем та, которая имеет подоб­ного главу.

Свобода чело­века заклю­ча­ется главным образом в том, чтобы его не принуж­дали совер­шать действия, которые закон ему не пред­пи­сы­вает. Начала государ­ствен­ного права требуют, чтобы всякий человек подчи­нялся уголов­ному и граж­дан­скому праву той страны, в которой он нахо­дится. Эти начала были жестоко нару­шены испан­цами в Перу: инку Атау­альпа можно было судить лишь на осно­вании между­на­род­ного права, а они судили его на осно­вании государ­ствен­ного и граж­дан­ского права. Но верхом их безрас­суд­ства было то, что они осудили его на осно­вании государ­ственных и граж­дан­ских законов своей страны.

Дух умерен­ности должен быть духом зако­но­да­теля, ибо поли­ти­че­ское благо, как и благо нрав­ственное, всегда нахо­дится между двумя преде­лами. Например, для свободы необ­хо­димы судебные формаль­ности, но число их может быть столь велико, что они станут препят­ство­вать целям тех самых законов, которые их уста­но­вили: при этом граж­дане поте­ряют свободу и безопас­ность, обви­ни­тель не будет иметь возмож­ности дока­зать обви­нение, а обви­ня­емый — оправ­даться. При состав­лении законов должно соблю­дать известные правила. Слог их должен быть сжатым. Законы двена­дцати таблиц служили образцом точности — дети заучи­вали их на память. Новеллы же Юсти­ниана были столь много­словны, что их пришлось сокра­тить. Слог законов должен быть простым и не допус­кать различных толко­ваний. Закон Гонория нака­зывал смертью того, кто покупал воль­но­от­пу­щен­ника, как раба, или же причинял ему беспо­кой­ство. Не следо­вало употреб­лять столь неопре­де­лённое выра­жение. Понятие причи­ня­е­мого чело­веку беспо­кой­ства всецело зависит от степени его впечат­ли­тель­ности. Законы не должны вдаваться в тонкости: они пред­на­зна­чены для людей посред­ственных и содержат в себе не искус­ство логики, а здравые понятия простого отца семей­ства. Когда закон не нужда­ется в исклю­че­ниях, огра­ни­че­ниях и видо­из­ме­не­ниях, то лучше всего обхо­диться без них, поскольку такие подроб­ности влекут за собой новые подроб­ности. Ни в коем случае нельзя давать законам форму, которая противна природе вещей: так, в проскрипции принца Оран­ского Филипп II обещал пять тысяч экю и дворян­ство тому, кто совершит убий­ство — этот король одновре­менно попрал понятия чести, нрав­ствен­ности и религии. Наконец, законам должна быть присуща известная чистота. Пред­на­зна­ченные для нака­зания людской злобы, они должны сами обла­дать совер­шенной непо­роч­но­стью.  Пересказала Е. Д. Мурашкинцева

Источник: Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюжеты и характеры. Зарубежная литература XVII−XVIII веков / Ред. и сост. В. И. Новиков. — М. : Олимп : ACT, 1998. — 832 с.
Рассказать друзьям:
Нашли опечатку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо.

Читайте также

Владимир Короленко
Короленко
В Волын­ской губернии, непо­да­лёку от города Хлебно, над изви­ли­стой речкой стоит посёлок Лозищи. Все его жители носят фамилию Лозин­ские с прибав­ле­нием разных прозвищ...
Шарль Луи де Монтескьё
Монтескьё
Действие романа охва­ты­вает 1711–1720 гг...
Что непонятно? Что упущено? Что можно улучшить? Все отзывы читаем, публикуем только полезные и интересные.