Александр Иванович Куприн
А. И. Куприн
1870−1938

Ю-ю

1925
Краткое содержание рассказа
Читается за 15–20 мин
Оригинал — за 20 мин

Если уж слушать, Ника, то слушай внима­тельно. Звали её Ю-ю. Просто так. Увидев её впервые маленьким котёнком, молодой человек трёх лет выта­ращил глаза от удив­ления, вытянул губы трубочкой и произнёс: «Ю-ю». Мы сами не помним, когда это вдруг вместо черно-рыже-белого пуши­стого комка мы увидели большую, стройную, гордую кошку, первую краса­вицу и предмет зависти люби­телей. Всем кошкам кошка. Темно-кашта­новая с огнен­ными пятнами, на груди пышная белая манишка, усы в четверть аршина, шерсть длинная и вся лоснится, задние лапки в широких штанинах, хвост как ламповый ёрш!.. Ника, спусти с колеи Бобика. Неужели ты думаешь, что щенячье ухо это вроде ручки от шарманки? Если бы так тебя кто-нибудь крутил за ухо? А самое заме­ча­тельное в ней было — это её характер. И никогда не верь тому, что тебе говорят дурного о животных. Тебе скажут: осел глуп. Когда чело­веку хотят намек­нуть, что он недалёк умом, упрям и ленив, — его дели­катно назы­вают ослом. Запомни же, что, наоборот, осел животное не только умное, но и послушное, и привет­ливое, и трудо­лю­бивое. Но если его пере­гру­зить свыше его сил или вооб­ра­зить, что он скаковая лошадь, то он просто оста­нав­ли­ва­ется и говорит: «Этого я не могу. Делай со мной что хочешь».

(О гусях) А какие они славные отцы и матери, если бы ты знала. Птенцов выси­жи­вают пооче­рёдно — то самка, то самец. Гусь даже добро­со­вестнее гусыни. Если она в свой досужный час заго­во­рится через меру с сосед­ками у водо­пой­ного корыта, по женскому обык­но­вению, — господин гусь выйдет, возьмёт её клювом за затылок и вежливо потащит домой, ко гнезду, к мате­рин­ским обязан­но­стям.

И очень смешно, когда гусиное семей­ство изволит прогу­ли­ваться. Впереди он, хозяин и защитник. От важности и гордости клюв задрал к небу. На весь птичник глядит свысока. Но беда неопытной собаке или легко­мыс­ленной девочке, вроде тебя, Ника, если вы ему не усту­пите дороги: сейчас же зазмеит лад землёю, зашипит, как бутылка содовой воды, разинет жёсткий клюв, а назавтра Ника ходит с огромным синяком на левой ноге, ниже колена, а собачка все трясёт ущем­лённым ухом. И вся семья гусиная — точь-в-точь как добрая немецкая фамилия на празд­ничной прогулке.

Или, возьмём, лошадь. Что про неё говорят? Лошадь глупа. У неё только красота, способ­ность к быст­рому бегу да память мест. А так — дура дурой, кроме того ещё, что близо­рука, капризна, мнительна и непри­вяз­чива к чело­веку. Но этот вздор говорят люди, которые держат лошадь в тёмных конюшнях, которые не знают радости воспи­тать её с жере­бя­чьего возраста, которые никогда не чувство­вали, как лошадь благо­дарна тому, кто её моет, чистит, водит коваться, поит и задаёт корм. У такого чело­века на уме только одно: сесть на лошадь верхом и бояться, как бы она его не лягнула, не куснула, не сбро­сила. В голову ему не придёт осве­жить лошади рот, восполь­зо­ваться в пути более мягкой дорожкой, вовремя попоить умеренно, покрыть попонкой или своим пальто на стоянке... За что же лошадь будет его уважать, спра­шиваю я тебя? А ты лучше спроси у любого природ­ного всад­ника о лошади, и он тебе всегда ответит: умнее, добрее, благо­роднее лошади нет никого, — конечно, если только она в хороших, пони­ма­ющих руках. У арабов лошадь член семьи.

Так, в Древней Греции был крошечный горо­дишко с огром­ней­шими город­скими воро­тами. По этому поводу какой-то прохожий однажды пошутил: смот­рите бдительно, граж­дане, за вашим городом, а то он, пожалуй, ускользнёт в эти ворота. Спала Ю-ю в доме, где хотела. Когда дом начинал просы­паться, — первый её деловой визит бывал всегда ко мне и то лишь после того, как её чуткое ухо улав­ли­вало утренний чистый детский голосок, разда­вав­шийся в комнате рядом со мною. Ю-ю откры­вала мордочкой и лапками неплотно затво­ря­емую дверь, входила, вспры­ги­вала на постель, тыкала мне в руку или в щеку розовый нос и гово­рила коротко: «Муррм». Она спры­ги­вала на пол и, не огля­ды­ваясь, шла к двери. Она не сомне­ва­лась в моем пови­но­вении.

Я слушался. Одевался наскоро, выходил в темно­ватый коридор. Блестя жёлто-зелё­ными хризо­ли­тами глаз, Ю-ю дожи­да­лась меня у двери, ведущей в комнату, где обычно спал четы­рёх­летний молодой человек со своей матерью. Я приот­ворял её. Чуть слышное призна­тельное «мрм», S-образное движение ловкого тела, зигзаг пуши­стого хвоста, и Ю-ю скольз­нула в детскую.

Там — обряд утрен­него здоро­ванья. Ю-ю никогда не попро­шай­ни­чает. (За услугу благо­дарит кротко и сердечно.) Но час прихода маль­чишки из мясной и его шаги она изучила до тонкости. Если она снаружи, то непре­менно ждёт говя­дину на крыльце, а если дома — бежит навстречу говя­дине в кухню. Кухонную дверь она сама откры­вает с непо­сти­жимой ловко­стью. Бывает, что маль­чуган долго копа­ется, отрезая и взве­шивая. Тогда от нетер­пения Ю-ю зацеп­ля­ется когтями за закраину стола и начи­нает раска­чи­ваться вперёд и назад, как циркач на турнике. Но — молча. Маль­чуган — весёлый, румяный, смеш­ливый ротозей. Он страстно любит всех животных, а в Ю-ю прямо влюблён. Но Ю-ю не позво­ляет ему даже прикос­нуться к себе. Надменный взгляд — и прыжок в сторону. Она горда! Она никогда не забы­вает, что в её жилах течёт голубая кровь от двух ветвей: великой сибир­ской и державной бухар­ской. Маль­чишка для неё — всего лишь кто-то, прино­сящий ей ежедневно мясо. На все, что вне её дома, вне её покро­ви­тель­ства и благо­во­ления, она смотрит с царственной холод­но­стью. Нас она мило­стиво приемлет. Я любил испол­нять её прика­зания. Вот, например, я работаю над парником, вдум­чиво отщи­пывая у дынь лишние побеги — здесь нужен большой расчёт. Жарко от летнего солнца и от тёплой земли. Беззвучно подходит Ю-ю. «Мрум!» Это значит: «Идите, я хочу пить». Разги­баюсь с трудом. Ю-ю уже впереди. Ни разу не обер­нётся на меня. Посмею ли я отка­заться или замед­лить? Она ведёт меня из огорода во двор, потом на кухню, затем по кори­дору в мою комнату. Учтиво отворяю я перед нею все двери и почти­тельно пропускаю вперёд. Придя ко мне, она легко вспры­ги­вает на умывальник, куда прове­дена живая вода, ловко находит на мраморных краях три опорных точки для трёх лап — четвёртая на весу для баланса, — взгля­ды­вает на меня через ухо и говорит: «Мрум. Пустите воду».

Я даю течь тоненькой сереб­ряной струйке. Изящно вытя­нувши шею, Ю-ю поспешно лижет воду узким розовым язычком. Кошки пьют изредка, но долго и помногу. Бывали у меня с Ю-ю особенные часы спокой­ного семей­ного счастья. Это тогда, когда я писал по ночам: занятие довольно изну­ри­тельное, но если в него втянуться, в нем много тихой отрады. Цара­паешь, цара­паешь пером, вдруг не хватает какого-то очень нужного слова. Оста­но­вился. Какая тишина! И вздрог­нешь от мягкого упру­гого толчка. Это Ю-ю легко вско­чила с пола на стол. Совсем неиз­вестно, когда пришла.

Цара­пает, цара­пает перо. Сами собою приходят ладные, уклюжие слова. В послушном разно­об­разии стро­ятся фразы. Но уже тяже­леет голова, ломит спину, начи­нают дрожать пальцы правой руки: того и гляди, профес­сио­нальная судо­рога вдруг скорчит их, и перо, как заост­рённый дротик, полетит через всю комнату. Не пора ли? И Ю-ю думает, что пора. Она уже давно выду­мала развле­чение: следит внима­тельно за стро­ками, вырас­та­ю­щими у меня на бумаге, водя глазами за пером, и притво­ря­ется перед самой собою, что это я выпускаю из него маленьких, чёрных, урод­ливых мух. И вдруг хлоп лапкой по самой последней мухе. Удар меток и быстр: чёрная кровь разма­зана по бумаге. Пойдём спать, Ю-юшка. Пусть мухи тоже поспят до завтрева. За окном уже можно разли­чить мутные очер­тания милого моего ясеня. Ю-ю свора­чи­ва­ется у меня в ногах, на одеяле. Заболел Ю-юшкин дружок и мучи­тель Коля. Ох, жестока была его болезнь; до сих пор страшно вспо­ми­нать о ней. Тут только я узнал, как неве­ро­ятно цепок бывает человек и какие огромные, непо­до­зре­ва­емые силы он может обна­ру­жить в минуты любви и гибели.

У людей, Ника, суще­ствует много прописных истин и ходячих мнений, которые они прини­мают гото­выми и никогда не потру­дятся их прове­рить. Так, тебе, например, из тысячи человек девятьсот девя­носто девять скажут: «Кошка — животное эгои­сти­че­ское. Она привя­зы­ва­ется к жилью, а не к чело­веку». Они не поверят, да и не посмеют пове­рить тому, что я сейчас расскажу про Ю-ю. Ты, я знаю, Ника, пове­ришь! Кошку к боль­ному не пускали. Пожалуй, это и было правильным. Толкнёт что-нибудь, уронит, разбудит, испу­гает. И её недолго надо было отучать от детской комнаты. Она скоро поняла своё поло­жение. Но зато улег­лась, как собака, на голом полу снаружи, у самой двери, уткнув свой розовый носик в щель под дверью, и так проле­жала все эти чёрные дни, отлу­чаясь только для еды и крат­ковре­менной прогулки. Отогнать её было невоз­можно. Да и жалко было. Через неё шагали, заходя в детскую и уходя, её толкали ногами, насту­пали ей на хвост и на лапки, отшвы­ри­вали порою в спешке и нетер­пении. Она только пискнет, даст дорогу и опять мягко, но настой­чиво возвра­ща­ется на прежнее место. О таковом коша­чьем пове­дении мне до этой поры не прихо­ди­лось ни слышать, ни читать. На что уж доктора привыкли ничему не удив­ляться, но даже доктор Шевченко сказал однажды со снис­хо­ди­тельной усмешкой:

Комичный у вас кот. Дежурит! Это курьёзно... Ах, Ника, для меня это вовсе не было ни комично, ни курьёзно. До сих пор у меня оста­лась в сердце нежная призна­тель­ность к памяти Ю-ю за её звериное сочув­ствие... И вот что ещё было странно. Как только в Колиной болезни за последним жестоким кризисом наступил перелом к лучшему, когда ему позво­лили все есть и даже играть в постели, — кошка каким-то особенно тонким инстинктом поняла, что пусто­глазая и безносая отошла от Колина изго­ловья, защёлкав челю­стями от злости. Ю-ю оста­вила свой пост. Долго и бесстыдно отсы­па­лась она на моей кровати. Но при первом визите к Коле не обна­ру­жила ника­кого волнения. Тот её мял и тискал, осыпал её всякими ласко­выми именами, назвал даже от восторга почему-то Юшке­вичем! Она же вывер­ну­лась ловко из его ещё слабых рук, сказала «мрм», спрыг­нула на пол и ушла. Какая выдержка, чтобы не сказать: спокойное величие души!..

(кошка соби­ра­лась гово­рить по теле­фону)

А вот соби­ра­лась-таки. Послушай, Ника, как это вышло. Встал с постели Коля худой, бледный, зелёный; губы без цвета, глаза ввали­лись, ручонки на свет сквозные, чуть розо­ватые. Но уже говорил я тебе: великая сила и неис­то­щимая — чело­ве­че­ская доброта. Удалось отпра­вить Колю для поправки, в сопро­вож­дении матери, вёрст за двести в прекрасную сана­торию. Ю-ю с отъездом двух своих друзей — боль­шого и малень­кого — долго нахо­ди­лась в тревоге и в недо­умении. Ходила по комнатам и все тыка­лась носом в углы. Ткнётся и скажет выра­зи­тельно: «Мик!» Впервые за наше давнее знаком­ство я стал слышать у неё это слово. Что оно значило по-кошачьи, я не берусь сказать, но по-чело­ве­чески оно ясно звучало примерно так: «Что случи­лось? Где они? Куда пропали?»

И она озира­лась на меня широко раскры­тыми жёлто-зелё­ными глазами; в них я читал изум­ление и требо­ва­тельный вопрос. Теле­фонный аппарат наш поме­щался в крошечной передней на круглом столике, и около него стоял соло­менный стул без спинки. Не помню, в какой из моих разго­воров с сана­торней я застал Ю-ю сидящей у моих ног; знаю только, что это случи­лось в самом начале. Но вскоре кошка стала прибе­гать на каждый теле­фонный звонок и, наконец, совсем пере­несла своё место жилья в переднюю.

Люди вообще весьма медленно и тяжело пони­мают животных; животные — людей гораздо быстрее и тоньше. Я понял Ю-ю очень поздно, лишь тогда, когда однажды среди моего нежного разго­вора с Колей она беззвучно прыг­нула с пола мне на плечи, урав­но­ве­си­лась и протя­нула вперёд из-за моей щеки свою пуши­стую мордочку с насто­ро­жен­ными ушами.

Я подумал: «Слух у кошки превос­ходный, во всяком случае, лучше, чем у собаки, и уж гораздо острее чело­ве­че­ского». Очень часто, когда поздним вечером мы возвра­ща­лись из гостей, Ю-ю, узнав издали наши шаги, выбе­гала к нам навстречу за третью пере­крёстную улицу. Значит, она хорошо знала своих. И ещё. Был у нас знакомый очень непо­сед­ливый мальчик Жоржик, четырёх лет. Посетив нас в первый раз, он очень доса­ждал кошке: трепал её за уши и за хвост, всячески тискал и носился с нею по комнатам, зажав её поперёк живота. Этого она терпеть не могла, хотя по своей всегдашней дели­кат­ности ни разу не выпу­стила когтей. Но зато каждый раз потом, когда приходил Жоржик — будь это через две недели, через месяц и даже больше, — стоило только Ю-ю услы­шать звонкий голо­сишко Жоржика, разда­вав­шийся ещё на пороге, как она стрем­глав, с жалобным криком бежала спасаться: летом выпры­ги­вала в первое отво­рённое окно, зимою усколь­зала под диван или под комод. Несо­мненно, она обла­дала хорошей памятью.

«Так что же мудрё­ного в том, — думал я, — что она узнала Колин милый голос и потя­ну­лась посмот­реть: где же спрятан её любимый дружок?»

Мне очень захо­те­лось прове­рить мою догадку. В тот же вечер я написал письмо в сана­торию с подробным описа­нием кошки­ного пове­дения и очень просил Колю, чтобы в следу­ющий раз, говоря со мной по теле­фону, он непре­менно вспомнил и сказал в трубку все прежние ласковые слова, которые он дома говорил Ю-юшке. А я поднесу контрольную слуховую трубку к кошки­ному уху. Вскоре получил ответ. Коля очень тронут памятью Ю-ю и просит пере­дать ей поклон. Гово­рить со мною из сана­тории будет через два дня, а на третий собе­рутся, уложатся и выедут домой. И правда, на другой же день утром телефон сообщил мне, что со мной сейчас будут гово­рить из сана­тории. Ю-ю стояла рядом на полу. Я взял её к себе на колени — иначе мне трудно было бы управ­ляться с двумя труб­ками. Зазвенел весёлый, свежий Колин голосок в дере­вянном ободке. Какое множе­ство новых впечат­лений и знакомств! Сколько домашних вопросов, просьб и распо­ря­жений! Я едва-едва успел вста­вить мою просьбу:

— Дорогой Коля, я сейчас приставлю Ю-юшке к уху теле­фонную трубку. Готово! Говори же ей твои приятные слова. — Какие слова? Я не знаю никаких слов, — скучно отозвался голосок. — Коля, милый, Ю-ю тебя слушает. Скажи ей что-нибудь ласковое. Поскорее. — Да я не зна-аю. Я не по-омню. А ты мне купишь наружный домик для птиц, как здесь у нас вешают за окна? — Ну, Коленька, ну, золотой, ну, добрый мальчик, ты же обещал с Ю-ю пого­во­рить. — Да я не знаю гово­рить по-кошки­ному. Я не умею. Я забы-ыл. В трубке вдруг что-то щёлк­нуло, кряк­нуло, и из неё раздался резкий голос теле­фо­нистки: «Нельзя гово­рить глупости. Повесьте трубку. Другие клиенты дожи­да­ются.» Лёгкий стук, и теле­фонное шипение умолкло. Так и не удался наш с Ю-ю опыт. А жаль. Очень инте­ресно мне было узнать, отзо­вётся ли наша умная кошка или нет на знакомые ей ласковые слова своим нежным «муррум». Вот и все про Ю-ю.

Не так давно она умерла от старости, и теперь у нас живёт кот-воркот, бархатный живот. О нем, милая моя Ника, в другой раз.

Рассказать друзьям:
Нашли опечатку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо.

Читайте также

Александр Иванович Куприн
Куприн
В самом конце августа завер­ши­лось кадет­ское отро­че­ство Алеши Алек­сан­дрова. Теперь он будет учиться в Третьем юнкер­ском имени импе­ра­тора Алек­сандра II пехотном училище...
Александр Иванович Куприн
Куприн
Заве­дение Анны Марковны не из самых шикарных, как, скажем, заве­дение Треп­пеля, но и не из низко­раз­рядных. В Яме (бывшей Ямской слободе) таких было ещё только два...
Александр Иванович Куприн
Куприн
Маленькая девочка Надя (6 лет) забо­лела, по словам доктора Михаила Петро­вича, «равно­ду­шием к жизни». Един­ственное сред­ство выле­чить — разве­се­лить. Но девочка ничего не хочет...
Что непонятно? Что упущено? Что можно улучшить? Все отзывы читаем, публикуем только полезные и интересные.